Реклама

Новости

Элла ПАМФИЛОВА: «Давайте напишем, что я ничего не боюсь»


Элла Памфилова — по всей вероятности, новый омбудсмен России. По истечении полномочий Владимира Лукина она может занять пост уполномоченного по правам человека. Владимир Путин одобрил ее кандидатуру


— Элла Александровна, получается, вы ушли при Медведеве — с которым многие связывали либеральные надежды, — а вернулись при Путине, олицетворяющем жесткость.

— Дима, я не хочу сейчас пинать Медведева. Сейчас этого не делает только ленивый.

— Но объясните хотя бы…

— Скажем, так: я ушла при Суркове, когда поле публичной политики не просто вытаптывалось, а выжигалось. А вот общественные организации, и в первую очередь правозащитные, яростно сопротивлялись, не позволяя превратить себя в общественное кладбище. Хотя и понесли значительные потери. Я в том числе…

Что касается жесткости Путина — я не сторонница примитивных объяснений типа послевыборного прессинга и олимпиадного послабления. Это плоско. Путин обладает уникальной интуицией, у него, я сказала бы, прямой контакт с российским коллективным бессознательным. Поскольку глубинные процессы общественного развития и самоорганизации идут сложно, но довольно стремительно, у меня есть ощущение, что Путин ищет контакты с его самой дееспособной частью — поверх чиновничьих барьеров. Более того — в борьбе с коррупцией он только на нее и может опереться, потому что иначе система сама себя сожрет, и очень быстро. Что перемены в России назрели — понимают все, и у серьезного политика в таком случае всего два варианта. Либо задавить протест намертво — что уже невозможно, да и с кем власть тогда останется? — либо эти перемены возглавить. Так что никакого «олимпийского послабления» нет — есть долговременная тенденция, которая наметилась два года назад. Я поспорила тогда с другими аналитиками, не буду называть имен, на ящик коньяка. Мы с вами разговариваем в день освобождения Платона Лебедева, так что ящик приближается ко мне стремительно.

— У вас, насколько я понимаю, долгая история отношений с Путиным — и разногласий с ним…

— У наших отношений был довольно драматичный старт — я была одна из тех немногих, кто голосовал в Думе против его назначения премьер-министром в 1999 году.

В то время многие звали меня в разного рода предвыборные блоки, в том числе Березовский еще в августе передал мне через своих приближенных, что если не присоединюсь к «Единству», то получу на выборах 0,6%. Хотите — верьте, хотите — нет, но так и произошло:  наше движение «За гражданское достоинство» на выборах в декабре 1999 года получило именно 0,6%! Меня просто размазали, как и многих других политиков.

Понеся большие моральные, душевные и материальные потери, лишившись многих «друзей» и «соратников», практически в полном одиночестве, я заняла денег у близкой подруги и отправилась под Новый, 2000 год в Сочи зализывать раны. Там и услышала ельцинское: «Я ухожу…» Позвонила Примакову, спросила, будет ли он участвовать в президентской кампании — в этом случае собиралась его поддерживать. Когда он отказался, решила, что сама пойду — терять нечего просто потому, что у меня не было другого выхода:  или смириться со своей политической смертью, или еще подрыгать лапками, как лягушка, на нашем политическом болоте. На «авось»… Так я и сказала Медведеву, когда он в качестве руководителя предвыборного штаба Путина спросил меня о причинах самовыдвижения.

— А он что?

— Ничего, чаем с пирожными угостил. Я понимала, что у меня нет никаких шансов, — но это была единственная возможность для политического выживания, акт отчаянного сопротивления маленького человечка большим внешним обстоятельствам.

Потом было много встреч и, как правило, споров. Самая неожиданная история — в конце 2005 года, когда Дума приняла в первом чтении драконовские поправки в закон о некоммерческих организациях. На встрече с президентом я выступила против этих поправок, приведя ряд аргументов. Путин отнесся к этому настолько серьезно, что собрал по этому поводу Совет безопасности. Перед началом я поговорила с несколькими его членами, которые вроде бы соглашались со мной, — но во время заседания оказались, естественно, против. Путин с суровым видом наблюдал мои отчаянные попытки переубедить высокопоставленных членов Совбеза, которые дружно опровергали все мои доводы. Наконец, когда я уже почти безнадежно изрекла, что трудно одной противостоять всем собравшимся, но я буду настаивать на своем, президент,  сидевший напротив меня на другом конце этого длинного стола,  сказал: «Почему же одна? Я готов со многим согласиться»… В результате в закон были внесены определенные коррективы, без которых он был бы еще хуже.

Это я к тому, что Путин — и я не раз в этом убеждалась — уважает людей, которые, если с ним не согласны, не боятся это несогласие отстаивать — искренне, открыто, аргументированно, без камня за пазухой. Он понимает, что на холуяж никакой надежды нет. Когда необходимо одернуть кого-либо из чиновников или депутатов, кто в глаза постоянно кивает в знак согласия, а за глаза всю ответственность за собственные глупости сваливает на президента — вот тогда и нужен такой «несогласный». И сейчас как раз такой момент, когда, опираясь на людей с позицией, он может, если захочет, хотя бы урезонить многих зарвавшихся «радетелей народного блага».

— Были другие случаи, когда он вас услышал?

— Конечно, и не раз. И пенсии военнослужащим, пострадавшим в горячих точках, и миграционное законодательство, и многое другое удалось изменить. И еще — когда Россия принимала «Большую восьмерку» в 2006 году. Я тогда со своими коллегами-правозащитниками организовала «Гражданскую восьмерку», когда в Россию приехали правозащитники из пятидесяти стран, и Путин, несмотря на то, что практически все его отговаривали, согласился с ними встретиться. И в результате это стало общей победой: все стороны получили то, чего добивались.

— Как вы думаете, наверху испугались украинского Евромайдана?

— Не думаю, что испугались. Но, переживая за украинский народ и глядя на то, что там происходит, никому из нас не помешает хорошенько задуматься. Конечно, Россия очень инерционна — я считаю это не столько ее проблемой, сколько ее спасением. Благодаря этой инерционности — проклятой, но и благословенной, — мы много раз умудрялись не грохнуться в смуту. Потому что запрягаем долго, но потом, как известно, летим стремительно. И не приведи Господь, в пропасть… В России не было бы Майдана с его митинговой раскачкой. Политические гулянья, многомесячные стояния — вообще не наш формат. Тут очень долго ничего нет, а потом раз — и ВСЁ. И вот этого «раз — и ВСЁ» я очень опасаюсь. Настольная моя книга сейчас — «Пророки и мстители» Максимилиана Волошина.

Если вернуться к моей ситуации, то я ее рассматриваю как шанс содействовать поиску согласия и консолидации усилий всех, кто заинтересован защищать права и свободы людей, добровольно обременив себя ответственностью за многое из того, что происходит в стране. Когда мне позвонила Людмила Михайловна Алексеева, я решила, что не буду отказываться. А потом — Елизавета Глинка: «Если ты согласишься, мы поддержим…» Михаил Александрович Федотов со мной уже конкретно поговорил. Владимир Петрович (Лукин.Д. Б.) сказал, что если окажется, что это не слухи, то поддержит. Многие звонили. Ганнушкина Светлана Алексеевна, Кирилл Кабанов…

Понимаете, если я вам сейчас скажу, что не хотела, не собиралась, — это будет правда, конечно, но будет выглядеть как непростительное кокетство. У меня только в последние годы появилась возможность больше читать, слушать музыку, которую люблю, больше уделять внимания близким и дорогим мне людям. В конце концов, на полноценную личную жизнь! Но давайте напишем, что я ничего не боюсь, ни о чем не жалею, благодарю, постараюсь оправдать и т. д.

— Как вы думаете, НКО сохранятся в России?

— Еще как! У них есть опыт выживания в условиях такого неблагоприятствования, что сейчас-то, когда пик этой выжигательной активности схлынул… когда поиск агентов уже не составляет главного удовольствия разнообразных «наших»…

— Ходорковский честно сказал, что не знает, как реформировать российскую пенитенциарную систему. А вы знаете?

— Это долгая история, которая требует невероятных усилий и терпения. Есть средства косметические и внешние — ремонтируют тюрьмы, убирают слишком явную антисанитарию — но главное-то не в этом. Главное-то — изменить правосознание и психологию людей, которые в этой системе работают: «Что, я должен им в камеру кофе носить?!» Это не злодеи, просто многие сотрудники не представляют, что может быть иначе. А еще есть совсем запущенное направление — это защита прав потерпевших и жертв преступлений — конь не валялся.

И, само собой, надо менять систему назначения судей, если мы хотим иметь независимые суды. Сегодня судья нередко попадает или в административную «неволю», или встроен в систему региональной круговой поруки:  то с прокурором, то с полицейским, а то и со всеми сразу, включая местную власть,  все друг другу сваты, кумовья, должники и собутыльники — поди пробейся через это простому смертному:  биться — не пробиться, только лбы расшибать.

— Я иногда не понимаю — до какой степени вы сами верите в успех собственных начинаний?

— В этом есть нечто иррациональное. Не поверите — в один из самых тяжелых моментов моей жизни внутренний голос весьма сурово изрек: Памфилова, прежде чем радеть за народное счастье, наведи порядок в собственной душе, в своей семье и со своими близкими. Да просто помоги тому, кто рядом! Политик, у которого несчастны дорогие ему люди, не может осчастливить город, поселок, край, страну, мир, земной шар… Сначала позаботься о своей душе, наведи порядок в мозгах, и только тогда берись за новое дело! Помогло, знаете ли.

— С годами это все трудней делать.

— Это зависит от самоощущения человека, его страсти к познанию, от его стремления к развитию.

— Вы не вышли замуж, простите за личный вопрос?

— «Быть замужем» и «не быть одной» — серьезная разница: я не одна, но никого не впущу в свое личное пространство дальше определенной границы.

— Хорошо, вы с Путиным принадлежите к одному поколению. Вы же не скрываете возраст?

— Это бессмысленно.

— Ну вот, вы почти одногодки. Как вы — не в порядке комплимента спрашиваю — умудряетесь выглядеть на сорок? Бег, диета, летание со стерхами?

— Хорошая обувь — главное, я так думаю.

— Только?

— Человеку естественно ходить, он это любит, когда обувь хорошая. Надо много ходить — не бегать, не летать — просто почаще ходить пешком. Этого совершенно достаточно. И, естественно, при первых признаках паники прикрикивать на себя.

— Но есть ли жизнь после шестидесяти? Мне вот сорок шесть, и я о пятидесяти думаю не без легкого содрогания…

— Дима, это абсолютно нормально. Я в сорок пять искренне полагала, что жизнь закончена, личная так уж точно. И вдруг настает лучший период в моей жизни, как раз после шестидесяти, когда вдруг начинаешь получать удовольствие от тончайших нюансов, которых раньше и не заметила бы…. И силы появляются, и желания, и стремления… Главное, не держать зла, никому не завидовать и не изводить себя бессмысленной желчью. Друзей ценишь больше, общение с ними. В людях разбираешься гораздо лучше. Вырабатываешь вдруг замечательно точные критерии для их оценки. И единственная проблема — требования к этим критериям все выше и выше, а сам все меньше и меньше им соответствуешь… http://www.novayagazeta.ru

 



ОПРОС:
Как телевидение влияет на детей

Архив



Философская проза Ирины Лежава Причитание
Философская проза Ирины Лежава Так сказал Заратустра

 


Прыгающий мяч